Легенды Старого Кракова

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Легенды Старого Кракова » Улицы Кракова » Cherchez une femme. La femme morte.


Cherchez une femme. La femme morte.

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Время действия: 15 июля 1986, сумерки, перетекающие в ночь
Место действия: окрестности Вавеля
Действующие лица: Рэгнволдр Ингридссон, Габриэлла Моро
Преамбула: Красивая женщина, пьяный музыкант... Ну и что, что она мертвая?!
Краткое содержание:

0

2

В окрестностях Вавеля оказалось много полезной  хуйни. Например, налоговая служба. Ну эти понятно, че под боком у Сокола. Этих упырей реально надо держать поближе, да и им, если реально упырь придет с претензиями по поводу дани за двенадцать лет, то съебывать не далеко.
Вот и его сперва не поняли, изрядно огорчив Ингрида, который точно знал - медведь-шатун хуйня по сравнению с любящим свою работу налоговым инспектором. Но когда поняли, что пришедший хочет добровольно встать на учет со своим ИП, срочно поняли, что это не маты, а норвежский, а его польский вообще чист и прекрасен, да, блядь, конечно, заполняйте на немецком, пан, хуле, мы тут все полиглоты, если вы сами хотите платить налог.
Потом норвежец навестил языковую школу, где люди были более стойкие к явлениям варваров из разных стран, которые жаждали выучить польский, узнал про курсы и пошел искать подарки ребенку. Внезапно став папой взрослой дочери своего погибшего другана, норвежец подошел к делу с размахом. Ребенку, лишенного папенькиного внимания, надо было срочно выдать оное за семнадцать лет, воспитать, помочь и ваще. Поэтому в подарок Беренике была куплена гитара с запасными струнами из разного материала. Ну не могла же дочь Снорри ваще никак с музыкой. Ребенком просто не занимались, не развивали талант... А лук он ей сам сделает.
Отгребя подальше от праздных толп, Ингрид присел на найденный в кустах пень и принялся настраивать гитару.

+5

3

Летняя ранняя луна пугала вавельские окрестности, мешая заканчивать деловые встречи, и Габриэлле было трудно касаться земли. Такие все сегодня... Один вышел на улицу из занудных коридоров, сутулый, желтощёкий, обременённый бумагами, аж окрысился на тёплый воздух, больно ему и неловко за себя; второй глазами пошнырял вдоль очереди в какие-то кабинеты - и лицо стало угрюмым, поза у стены нелепой, да ещё призрачная француженка прислонилась к той же стене с уличной, дикой стороны... Плечом только дёрнула от чужого горького раздражения, у которого такой дивный фон сегодня, лунный шепоток: "Эван, эвоэ!" Монотонно, бормотуче, хрипловато. Смешно. Нет, она не пойдёт по человеческим дорожкам.
Габи краем глаза глянула на безопасные стены Вавеля - хорошо, когда они близко,  пусть сегодня Оину О`Нилу и не нужно заботиться о состоянии всех своих подопечных. Габи и здесь, вокруг, есть что взять.
Она выбирала травяные тропки вдоль кустарника, иногда легонько касалась чужого, типично летнего томления и беспокойства.  В такт ритмам чужих шагов (эван, эван, эвоэ! вы просто не слышите, но идёте-то правильно!) считала, раз за разом, те имена, что помнила, пытаясь механическим повторением обеспечить больше надёжности, реальности, тепла.  Да и просто - это весело. Как танец. Оин, Ежи, пани директор - светловолосая женщина... вампир Ник с кудряшками, нетелесный - брр, это лишнее - Чаки! коридоры Сокола, улочки исторической части Кракова, кусочки воспоминаний последних недель, уже тающие... И на новый круг. Трям, трям. Эван, эвоэ, флейта Пана, плющ на стенах. Оин, Ежи, вампир Ник, люди какие-то...
Трям-трям. Она остановилась послушать струны, в ветках куста, пронизывающих тело.

+3

4

Летняя луна касалась окрестностей Вавеля, разбрасывала блики-медяки по травам и травы перебрасывались скоротечными медяками, уклонялись, ловили, кидали дальше, перебрасываясь и ароматами, ставшими при вечернем свете тише, заманчивее... В лунном неверном свете можно увидеть тени. Здесь, в центре и на задворках одновременно всегда самое интересное. К стенам древнего замка стекаются те, кто крадется между бликами, шуршит с ветром травой, выходят не к главным воротам, нам, грязным-босоногим, не по чину, нам сюда, к стене, на приволье, это в зАмке под замкАми сидят, а мы так.
- Кому поет твоя свирель
В промозглом ноябре? - спросила тихо гитара, пробуя себя не в магазине, разминаясь на песнях, которые не поют здесь, -
Вослед свободе и игре –
Мечты о конуре.
И ты согласен умереть,
Но перестать стареть.
О ком писал чертов гений, бродяга, поэт и умелый драчун? Ингрид не знал. Знал, что он пел чужие слова, такие слои чужие слова о Снорри, умершим не постаревшим. И уже не постареющим. Гуляй в Вальхалле, друг, а я попробую свой способ. Поживу душой и сердцем, уйдя за свободой через семь границ. Пришел. Нихрена нет и я счастлив. Пою, нахожу новых знакомых. Тут проще не стареть, тут нет тех, кто этого ждет.
- Пан?
Пропал?!
Ночь слепа.
Изо рта –
Сизый пар.
Ветер волосы трепал,
Успокаивал…
Такие вечера норвежец любил, а теней не боялся. Тому ли бояться, кто знает, что там, за гранью, есть иные миры, куда спешить не следует, но и бояться ступить на порог тоже? Да порог этот часто бывает ближе, чем кажется, сталкиваешься нос к носу, смотришь... Ну и что драться всякий раз, что ли? Встретились, сделали вид, что не заметили или поздоровались, да разошлись.
Но теням поют-напевают другие песни. Тем теням, которые делают ветер чуточку холоднее, а ощущения острее. Юная гитара снова зазвучала тихим и робким перебором, подстраиваясь, тычась струнами в руки, словно щенок к уже любимому хозяину "так? да? так?"
- …в зеркале глаза – разные.
Позже ли сказать?
Сразу ли?!
Словом или фразою,
Мелом или краскою?
Сострадаю?!
Нет! –
праздную…
Кому пел автор "Балладу двойников"? Кого видел в зеркалах тот поэт, о ком пел? Зачем собирать буквы в слова, когда кто-то уже собрал из них строки и щедро ими делится? Чувствуешь? Созвучно? Бери, иди, пой, звучи.

+2

5

Нырять в чужие чувства и помыслы, чтоб срастись, срезонировать и оторвать потом от человека себе то, что  приглянется, нужды пока не было. Этот, с гитарой, их и так не удерживал. Слова-то сами по себе ничто. А одухотворённые чужим пониманием, они расплывались от музыканта как медленные тяжёлые облака, яблоки со странными сердцевинами - бери, проходящий, и никогда не раздумывай, чьё оно было.
Взяла бы, да оно, скорее, тяготило. Злило. Габриэль, замерев поодаль за спиной играющего, стремилась себя не выдать. И того, что для людей не более чем песня, а для призраков так плотно и вещественно, касалась чуть ли не кончиками пальцев, убедившись и уверившись сначала, что слетевшее слово и чувство - уже ничьё, уже отдано куда-то летней луне. И - не могла взять.
Была бы она монстром вроде Чаки или ещё чем похуже, на спине музыканта, на его лопатках отпечатались бы, холодным огнём прожглись бы уже два пятна, два чёрных провала от двух чужих глаз - вещественным выражением невещественного диссонанса. А так - вроде и нет.
...Кому поет твоя свирель
В промозглом ноябре?
О нет, когда Париж очернен ноябрем, он глушит звуки. Он разрешает поиздеваться только скрипке и виолончели - в замкнутых пространствах, рубящим ударом решая вопросы сроков звучания. И любых сроков вообще.
Ночь слепа.
Изо рта –
Сизый пар.
Ты, поющий, чувствуешь после этого ветер. Но если нет его, нет? Есть головокружение, падение, но - на одном месте. Снова и снова. И на следующую ночь пар застынет льдом, когда тебя перестанет трясти, насовсем.
Но Габриэль неголодна, она может с этим существовать, помнить и почти что осознавать, а не виться смерчиком из боли и ненависти.
там, за гранью...
А если ты там не будешь? Если тебе показали грань, подтащили к ней - и оставили ни здесь, ни там. И всё, что меньше чёрного кошмара, алых кровяных нитей да нот разноцветных, ты уже просто не чувствуешь,ты здесь гость и призрак. А всё, что больше, - тебя и уничтожит, с ним не справишься.
- …в зеркале глаза – разные.
Позже ли сказать?
Сразу ли?!
Словом или фразою,
Мелом или краскою?
Сострадаю?!
Нет! –
праздную…

Взгляд-то пуст. Не видел такого? Не видел мира иллюзорного, глумливого, жестокого и клоунского? Под маской ничего не было, глаза только притворялись живыми. Ах, не такие песни поют о зеркальных двойниках, другие, с адовыми переборами нот.
- А то, что мой мир уничтожен,
Тебя не заботит ничуть...
Габи тихонько шагнула в сторону, будто бы уворачиваясь от столкновения между словами, слышанными когда-то и сейчас - чужими и... чужими? Пусть и что-то знакомое показалось в его голосе. 
- Да что ты знаешь! - едким шепотом сообщила она музыканту в спину, когда отзвучала песня. Одна из.

Отредактировано Габриэлла Моро (2018-07-25 00:06:32)

+2

6

Только одна женщина в Кракове, в Польше, в мире, могла говорить с таким акцентом. Только от слов и жестов одной женщины расцветали морозные узоры по коже, только еще шаги были тише лунного света.
- Ничего, - покладисто отозвался норвежец, не поворачиваясь. Зачем смущать даму? Тем более, что сказать даме, ему было. Романс, давний, романс сразу обо всем. О Гамлете и Полонии, о том, что не надо стоять за занавесками и подслушивать, просто Полоний оказался самым известным, о том, что уходить это не всегда правильно и что в зеркалах иногда прячутся, а скрываются. Этот романс он любил. В последнем куплете музыканту виделась, всегда улыбка и протянутая рука и плевать на текст, эта песня оптимистична, в ней есть жизнь. И вообще, женщинам надо петь. Им и для них.
- Что стоишь в углу комнаты?
Что молчишь за спиной?
Уходящие, помните:
Первый выстрел – за мной.

Что притих за портьерою?
Выпад. Шпага в крови.
Приходящие, верою
Не искупишь любви.

Что тобой мне назначится?
Чей смертелен оскал?
Остаешься?
Не прячешься?
Выходи из зеркал.

+2

7

Габи сощурилась - ммм, он слышит. Не обернулся - точно не видел, но не удивился голосу - значит..? Она осторожно двинулась ближе, к тому расстоянию, что достаточно для мысленного касания. На живое тело восходящая луна набросила бы сетчатое переплетение теней от множества веток. Тело призрачное эти тени пропускало, лишь слегка искажая их перед падением в траву.
По-прежнему не коснулась, обходясь тем, что само легло в слова и принадлежало уже не певцу, а любой успевшей схватить руке - и чья вина или удача, что рука тут оказалась её? Только рука эта теперь проходит сквозь любую протянутую, минует касание чуть ли не любого человека из плоти. Потому что подходит только для тайных краж. И кражей же была трансформирована.
Театральные занавесы, раскрываясь, выпускают из своего тяжёлого бархата очень разных Офелий - от скорбного надломленного цветка до безумного чудовища. Знал ли это музыкант? Не по напевным текстам, о нет, на собственной шкуре знал ли? Габи даже улыбнулась. Спросила всё так же шёпотом:
- А зачем тогда поёшь? почему ещё не замолчал? - и, помедлив: - Я тебя где-то видела?
То ли одна из мутаций скорбного человеческого déjà vu, то ли закономерное эхо чего-то из последних недель, чему не хватило повторов для запечатления. Что знакомого было в голосе, она не могла понять, не попытавшись тронуть ближе. А с этим было не так всё просто. Те каноничные защиты, что использовали местные волшебники, обычно были... как незримая стена, как область высокого давления, куда нет хода, как колючая проволока в переплетении с воющей и мигающей гирляндой сигнальных лампочек. Или совсем уж иные: те были как незлое, мягкое, но тем более страшно-простое: "Нет". И в любом мало-мальски рассуждающем состоянии призрачной француженке достаточно было совсем лёгкого касания всей этой радости, чтобы понять, куда лезть не стоит.
Сейчас она не понимала. Явных защитных барьеров как бы и не было. Уязвимости - тоже. Нечто зыбкое, малопредсказуемое, из северных ночей.

+2

8

Ингрид плавно повернулся на голос, ища глазами призрачную красавицу.
- Мне хочется петь, - пожал он плечами, - и хочется петь тебе, Габриэлла.
Ну а хуле стесняться и кокетничать? Это удел дам, хоть живых, хоть призрачных, все эти полутона, все эти "может быть", "ах, вот" и прочие игры. Против игр норвежец не возражал, но обозначить намерения четко все-таки надо было. А то мало ли.
- Ты заходила ко мне в лавку, недавно, - напомнил он, - плети на стенах, веревки, иглы, перья. С двумя людьми, рыжим нескладным мальчиком из семьи волшебников и очень шумной девочкой. А потом пришел волшебник весь в черном.
Вспоминать даты он не стал, зачем? Вряд ли для нее время течет так же, как для мира живых. Скорее уж, образы. Она осматривала магазин, значит, скорее всего, запомнила его и рыжего Гжеся, Казимир сильный волшебник и его тоже. Было бы на месте самолюбие музыканта, оскорбился бы, что дама, с которой он беседовал и которая сама представилась, его забыла. Но та часть Рэгнволдра осталась в Норвегии, в студиях звукозаписей, на концертных площадках, в памяти агента да фанатов. А сейчас и так сойдёт, лавку вспомнит, уже хорошо. Может так и лучше. Все-таки оказаться заново, снова, интересным даме, чьи жесты, такие ломанные, такие резкие, остались в памяти, это приятно. Она напоминала ему натянутую струну. Тонкую, настроенную и с таким натяжением, коснись не так - пальцы в кровь или струна порвется. И струна - от арфы.

+3

9

- Может быть, - привычный ответ. И мысленно: "Здравствуйте, я Габриэлла, и у меня проблемы с памятью. Но я об этом помню." Что-то вроде этого. Коридор бесконечных фракталов, в котором даже не её заслуга, что не заблудилась. Сначала это было ужасно. Но той Габи уже нет, а нынешнюю давно уже не смущает и не пугает, когда кто-то посторонний говорит о ней то, чего она не помнит.
Не это тревожило. А песня и не троганные пока что чужие ощущения. И сомнение, чашечками весов покачивающееся между "стоит - не стоит". Плавно. Так, как он и развернулся, без резких движений.
- Ты стараешься меня не испугать? - вкрадчиво уточнила Габи, подходя ещё ближе. - Так я тебя не боюсь.
Теперь она разглядывала норвежца в упор, пытаясь в то же время деликатно нащупать, существует  ли незримая защитная граница между ним и зыбким миром невозвратного. Иначе с чего бы ему быть спокойным? Хотя сердце Кракова полно совершенно чокнутых сновидцев, духовидцев и кого только не. И не все из них в безопасности рядом с призраком, и не все они для призрака безопасны.
Она вдруг задорно усмехнулась.
- Ты ведь понимаешь, что я мёртвая? а то вдруг не заметил!
...Это как игла, которая приподнимает уже сделанный стежок, - и вытягивает кусок длинной нити. Габи застыла, заморгала, слова наслоились на уже произнесённые слова. "Oh là là! если ты не заметил, то я мёртвая! ...я мёртвая. Если ты не заметил, то я мёртвая, oh là là." - будто на старой заевшей записи, с парой вариаций, потёртым эхом, вслед за которым проступают стены, верёвочные изгибы, кожа и металл, рыжий мальчик, скорчившийся на диване, резкое беспокойство, которого на тот момент оказалось слишком много... Слишком много людей было.
- Я тебя помню! - Габриэль почти впечатала указательный палец в грудь музыканту, но осеклась и отдёрнула руку. Ничего не объясняло воспоминание, его начало и конец были размыты.
Она покачалась на месте, удерживая то, что вытянуло вслед за словами, и убеждаясь, что пока это не потеряет. Пока. На какое время - не знала. Как и не знала границ потерянного воспоминания.
- Merde, - хихикнула. - Но я не помню, как тебя зовут. И что было потом?
Вежливая такая форма для уточнения, что виной той тревоге, которая маячила где-то в закоулках припомненного. И стоит ли тревожиться сейчас - и кому?

+3

10

- Это хорошо, что не боишься, - улыбнулся норвежец, - но не испугать, а сделать что-нибудь такое, от чего ты уйдешь.
Она выглядела, тогда и сейчас, немного...с придурью, было бы точно сказать. Но лучше уж такая, танцующая на осколках придурь, грани-грани, углы, всполохи и шепотки, чем тупая агрессия "дай жрать, я страшный!" или впадание в заумь, как у некоторых родовых призраков. И вообще, эта придурь ей шла, как шла небрежность в прическе. Небрежность в психике... В этом образе было что-то настолько хрупкое и трогательное, что на миг аж дыхание перехватило.
- Да, заметил, - кивнул Ингрид, - только ты не мертвая, ты призрак.
Для него эти понятия все-таки различались. Мертвый - он мертвый. Тело. Лежит, не шевелится, не подает признаков естественной или неестественной жизни и покорно ждет, когда его похоронят как-нибудь. Призрак же это иная форма существования, весьма активная. Да, она наступает после "мертвый", но совершенно отличая от этого состояния.
- Это упырь тогда уже ближе к "мертвый", чем ты, - поделился он размышлениями. У выкопанцев тело все-таки то же самое, они привязаны к могиле, тело мертвое, держится только по причине ебучего колдунства...
Музыкант с интересом посмотрел на прозрачный женский палец, весьма такой изящный палец, который он бы в другой ситуации бы весело чмокнул, но... целовать призраков не доводилась, а их форма ставила весь процесс под сильное такое сомнение.
- А потом тебе стало скучно и ты ушла, - ответил мужчина, - я - Ингрид. Всмысле, это родовое имя и прозвище, но оно мне привычнее.

+2

11

Он не отшатнулся и не дотронулся. Просто будто бы отметил факт, что не дотронулась – она. Пальцы Габриэль вернулись к жемчужной нити, заплелись с ней и успокоенно замерли. Ей было трудно. Образы говорили тревожное одно, мужчина с гитарой, успокаивающе, другое… а время – а время с ней не говорило тем обычным способом, который в людях рождает страх потери или желание непременного соответствия прошедшего настоящему.
- Ингрид, - она споткнулась на немягком, неюжном буквосочетании, а к имени малоуместно потянулись имена и фамилии кинематографичные, давние, чёрно-белые, резковатые и глубокие, одна по ассоциации за другой. Габи фыркнула, отмахнулась головой и уставилась в сиреневый куст. Листья, по-летнему живые, были больше ладони. Ну и что. Он вот говорит, как будто знает, о чём. И говорит, и двигается осторожно, как тот, кто знает, как на резкие жесты реагируют птицы, дикие лесные животные… и те существа, которые не умеют сами себя вылечивать. Он сказал, скучно? О нет, она так не думает. Она думает, как бы узнать-тронуть ближе, и чем оно чревато.
- Спой ещё, - француженка потянула на себя крупный лист, он лишь слегка подался. Это же не лепесток, не пригоршня воды, не бокал, который ни с чем не сцеплен и – толкни – падает, разливая содержимое и пугая очевидцев. Врос в ветку, ветка - в ствол, ствол - дальше, в землю, в глубины, тянется далеко, чем-то живым и прочным... Она занялась отламыванием черенка, будто бы это было важно, будто сосредоточена только на нём. Куст откликался лёгким качанием и лёгким шорохом. Набиралась светом луна.
- Спой ещё. Расскажи, кто ты, - она напряженно следила за своими руками, лишь изредка взглядывая на музыканта.

Отредактировано Габриэлла Моро (2018-08-02 22:56:47)

+2

12

- Я родился на севере, почти за полярным кругом, - задумчиво произнес норвежец, решив не отламывать для дамы лист. Почему-то казалось, что ей важно самой его выломать, - говорят, там живут безумцы, потому что это место граница между мирами. Фиг знает, это мой дом, да и ребята там нормальные. Главное, не косячить, соблюдать правила и будешь живым и веселым. Мы даже не привыкаем, мы как-то сразу там все вместе живем. Они к нам на Йоль и другие праздники не ломятся, мы не шляемся, когда у них вечеринки...
Так и жили. А ведь он особо ни где не рассказывал, откуда именно он родом. Так, паре-тройке человек, которые не будут смотреть как на психа или отнесутся спокойно. А, там? Ну, ладно, как там рыбалка? Как охота? Но как объяснить ей, что она, эта прекрасная черно-белая безуминка, для него не повод для любопытства, а только лишь она - Габриэлла? Да, призрак, да, не-человек, да он знает о различиях. Да. И что? Красота остается красотой и нельзя ей отказывать в восхищении и любовании, в желании смотреть на нее, даже если красота смертельна.
-На кресле вздрогнет старый плед
И кресло накренится,
И лунный свет, как чей-то след,
Пройдется по странице,
Скользнет к чернильнице перо,
Луна отбросит маску,
Перешагнув через порог,
Заглянет в гости сказка.

Она присядет у огня,
Потянется за чаем,
Она начнет просить меня
Придумать ей начало,
Возьмет в шкафу ее рука
Пылившиеся краски
И ляжет первая строка:
"Так начиналась сказка…"
Вспомнил он старую, очень старую песню. Наверно, народную. Ее пели в Норвегии, в Швеции и Германии, похожую напевали в других странах. Хорошая  песня. И тоже, если вдуматься, с чудниной - хочешь ты, не хочешь, чудеса с тобой случатся, раз уж вошли за порог.
- А потом я ушел из дому, - продолжил Рэгн, - и пошел, пошел... потом чуть не потерял себя и ушел от всего, к самому себе.

+2

13

Есть оптические иллюзии, картинки, содержащие в себе одно и другое – как взглянуть. В один момент не то, что в следующий. А есть такие же рисунки у душевных порывов. Является одно, сменяется другим, хотя ничего никуда не девалось. Была Габи-шуршащая-веткой – она слушала музыканта, осторожно трогала взглядом его пальцы, только немного отвлекаясь на лунные блики. Потом, как волной, эту Габи погружало на глубину, и поверх проступало другое, второе. Которому по силам было надломить черенок листа.
Хрусь. Улетел вниз, в ночную траву. Габриэлла – хохотушка из Марселя, любившая плавать и танцевать – как раз наклонила голову, стала задумчивой, открыла рот, чтобы спросить. И как она, граница? И как чуть не потерял? И как нашёл-то? Но Габриэлла – долго умиравшая где-то в столичных предместьях – напомнила, что объяснения роскошь, их может и не быть. Как и причин.
И потому то, что было не совсем Габриэллой, но проступало-исчезало в ней, сплетясь с тем, что от неё осталось, так, что уже и отдельным чем-то считаться не могло, потянулось и коснулось. Не задерживаясь, не пытаясь ничего отнять, просто проверить – а можно ли? а дальше? В мире физическом это было бы прикосновение даже не руки, ещё легче – извив тёмной ленты вокруг лба. Для тех, кто способен почувствовать, конечно. Ведь это тихий пустяк по сравнению и со струнным перебором, и с падением листа. И момент ожидания – что сейчас? чужие рисунки души раскроются поболее или чужие защиты вздрогнут и оживут, незамеченные, но защищающие своего хозяина? Сейчас она не знала заранее.

Отредактировано Габриэлла Моро (2018-08-09 20:35:39)

+2

14

Он искоса поглядывал на нее, переменчивую, словно море, словно весенний ветер. Вот порывисто-задумчивая, нежная и хрупкая до боли, вот резкая и быстрая, темная и когтистая, вот, словно кошка, склонила насмешливо голову - ну, чем удивишь? Еда, игрушка?
Она же видит мир по-другому, сообразил норвежец, что ей слова! Не так, как он.
- Смотри, - кивнул Ингрид, выдыхая и расслабляясь. Татуировки были хорошие, защитные, по с поправкой на условия обитания. Один хрен, механизм работы он не понимал, знал только, что если довериться, расслабиться и та часть, которой можно поделиться, уйдет тем, кто приходит из-за порога.
Смотри, Габриэлла, может, увидишь в этих линиях-лабиринтах, рунах-рисунках, как я сперва был собой и хотел всегда быть собой, что бы так радовало небо и дорога под ногами, что бы петь хотелось о троллях, строящих мост и о красотках-русалках, что бы песни приходили, как раньше, сами. Как не хотелось становиться жителем города, человеком в мире камня и техники, забывая мир, который рисовал Киттельсен. Как погиб человек, бывший учителем и другом, глупо, в драке, пьяной и ненужной, одна радость, что хоть не от передоза, иди в Вальхаллу, Стори.
А мы стояли на похоронах, такие серьезные и взрослые, что тошно было. И я взял гитару, рюкзак, сжег загранпаспорт с визами и пошел, от этого стремного колдовства к самому себе. Нарушая границы, зарабатывая песнями. Вот, пришел. Здесь всем похеру, кто я там. У меня в приятелях идейный бомж и ирландский колдун, полицейский-бабник и опять ирландский мудак, вещающий всем правду, соседский волкодав-людоед, который любит колыбельные.
А еще ты. Я знаю, что ты уже принадлежишь другому миру, но мне плевать, потому, что мне плевать на рамки. На правила - нет, а на искусственные ограничения - да.
Бери, смотри. Дальше только не надо, там стены, они холодные, а так - мне не жалко.
- Хочешь потанцуем? - неожиданно предложил норвежец.

+2

15

«Только не испугайся вдруг, нет!» - загадала Габриэль, которая знала, что в ответ на чужое – слишком резкое, глубокое, неправильное или неадекватное – не удержится. Потеряет себя, а что потом найдёт и в каком состоянии – оййй… В то же время ей было до смешного всё равно. И страшно, что всё равно, и всё равно, что страшно. И всё вместе переставало быть чем-то таким уж со стороны заметным, скорее просто общей неопределённостью.
Ей не были нужны слова о мохнатых елях и мохнатых чудных мордах – грустно-смешных порождениях то ли лесного жутковатого уединения, то ли григовского высокого полёта. Оно и без слов живое. Тянулось лентой, дорогой, потоком. Сглаживало и растворяло острые углы – и тоска, и радость не встречали препятствий, будто водопадная вода. Сильно обокраду, если выпью?
Да и выпить одно. А вот незримо привнести постороннее – это другое. Это ли не гадко?
Ничего как и не произошло, Габриэль криво, виновато улыбнулась, но даже не двинулась. Не словами – ощущениями тронула то, что было раскрыто. На слова оно переложилось бы так: а кто-то не ушёл с похорон. Так и остался там, то ли в грязной яме, то ли над ней, давясь воздухом, как осыпающейся землёй. Своим истеричным хохотом давясь. Сухо. Кто-то вот не смог уйти – да, наверное, дело было бы именно в «уйти». Но она может теперь только касаться этой вашей свободы, а своя закончилась в момент, когда… когда и почему – лучше не копать.
На слова оно как-то переложилось бы, а по ощущениям как если бы к широкому тракту вдоль горной гряды прижался змеистый каменный лабиринт. Ласково подвинув – вроде рядом пробежал, но заканчивается он совсем не там. В нём зеркальный потолок, в нём нет пола, он трижды обещает утешение - и четырежды замыкается сам на себя, переворачиваясь и падая стеклянными лезвиями-стенами. Попробуй? Незримые касания пробежали по незримым защитным покровам. Не совсем ласка. Не совсем нападение. «Ты только не испугайся!» и ехидное, голодное: «Испугайся, разозлись, оттолкни – и посмотрим, что будет…»
Габриэлла рассмеялась безподтекстно, искренне, радостно:
- Макабрический вальс?

+1

16

Если ты продаешь то, что причиняет наслаждение и несет боль... если ты умеешь и знаешь, как пользоваться всем, что продаешь и делаешь... Боль есть жизнь, боль предшественник доверия. "Душой распахнутой доверься лезвию", позволь боли коснуться и остановиться за миг до вспышки, остаться касанием и это породит доверие и понимание. И если уж согревает душу взгляд на прекраснейшую и мертвую, значит, тепла у него должно хватать на двоих. Иначе это нечестно по отношению к ней,  закрываться, отходить, не давать того, что ей нужно, чего нет у нее, но есть у него.
По коже пробежал озноб, волосы на затылке чуть приподнялись от холода и легкого-легкого, незримого еще, неощущаемого почти ужаса, но норвежец стоял спокойно, не пытаясь оставить свое - себе. Дышал и думал о том, что всегда успокаивало, о безбрежном океане, о соснах, что смотрят на него, об утесах, что держат сосны и море, что было и будет всегда, безначально и бесконечно.  Грейся, маленькая.
- Давай! - кивнул он, встряхивая волосами и протягивая руки. Да, не коснется. Да, она будет ледяной. Но, да и сотню раз да, он все-таки ее обнимет. И пусть потом пару дней лежать, это не серьезная цена за то, чего искренне хочется.

+2

17

«Душой распахнутой…?»
Лезвие боли обоюдоостро. Оно обещает доверие, да, ведёт к нему хрупкой ступенчатой тропой - но с тем же успехом может обрушить всё в один раз. Или извести это доверие долгим, долгим, долгим ожиданием. По капле.
Но всё-таки обоюдоостро. Всё-таки есть обратная сторона. И если боль и страх забрасывают в запределье, то они же и связывают с ним потом живой мир – и принадлежат мирам обоим. Они не та тропа, которой легко и приятно ходить. Не та верёвка, которая между полом и потолком болтается только затем, чтоб вытянуть наверх кого-то. Но если другой нет, каждый пользуется, как умеет.
Вот Габи, например, моргает и молча подаётся навстречу.
На короткое время приходит очень ясное понимание. Тепло и страх. Белые и чёрные клавиши, пульсация белого и чёрного… света, звука? это нечто между. Вполне существующее, такое, что можно забрать. Тепло и сострадание, и приглашение погреться. И отзвук страха, предвестник боли – не физической, душевной, первой сейчас не с чего тебя касаться, да?
Ты отдаёшь так, будто это твоё. Нет же, нет и сотню раз нет, это не твой страх. Это не ты боишься. Пригрел у себя чужой ужас и растерянность перед чужой же непостижимой жестокостью, и твоё ответное сострадание теперь тоже… не совсем твоё.
Габриэль вдыхает, вбирает в себя отражённый, переработанный, перекроенный на чужой манер, но свой страх – и заодно то, как он воспринимается тёплым чужим взглядом. Тонкий светозвук, короткий вздох клавиш, вибрацию чёрного и белого. И это почти настоящее и живое чувство – на грани между мёртвым и живым, между отражающими друг друга зеркалами. Она хочет больше. Больнее. Да, получается, что ему, но она же это сразу заберёт?
К тому же, он совсем не беззащитен. Сейчас это уже чувствуется. Сколько-то чужого страха разрешил ему почувствовать незримый щит, краска да рунные вязи. Но теперь Габриэль их не то чтобы видит – но точно могла нарисовать бы пальцами по телу, где они. Дополнительное присутствие, пока что просто будто бы линии напряжения, сторожкие, чуткие. Хочешь, я угадаю, какие узоры образует на твоём теле высоковольтный провод? А ты мне скажи, сколько чужого отчаяния он к тебе подпустит, разрешит почувствовать – так, чтоб не дойти до безумия? Можно ещё немного?
Ничего особенного в сквере. Зыбкий свет, женщина обнимает музыканта, тянет за рубашку, губы покусывая, и шёпотом просит:
- Хочу ещё!

+1

18

Норвежец не клацая зубами разве что по причине умения переносить холод, на миг задумывается и мягко качает головой:
- Не сейчас, - отказывать горько, но она, прекрасная, эфемерная, призрак. Знает ли призрак чувство меры? А если ее накроет с головой, утащит, развернет иной стороной? Его - пусть ест, не жалко. Но если ее понесет, то его спасет защита, а других, до кого она дотянется? Так приходится говорить "нет" другу, которому нельзя много пить, другу, которому нельзя острого. Но боль от сказанного и услышанного "нет" тоже грань любви. Нет. Нет и ты останешься собой.
- Я знаю, где стоит уличное пианино, - внезапно вспоминает мужчина, - хочешь?
Поиграть? Ты умеешь играть, милая? Или послушать, потому, что играть умею я. Нас услышит еще кто-нибудь, будет тебе десерт с разными вкусами.

+2

19

Габриэль нагло улыбается. Ей грустно. Но это привычная лунно-зыбкая грусть, без которой не обходится ни одно сомнение в существовании. А надрыв и жажда… о, они хитры, они наткнулись на решётки рунных защитных знаков где-то в своём непроизносимом мире – и по-кошачьи уютно обвились вокруг, да и пропали. Затаились до поры.
- Не сейчас, потому что тебе холодно? – она отодвигается, разжимает пальцы, пропускает летний вечер перед собой, шутка звучит шуткой лишь отчасти – да, смысл этого «не сейчас» понятен даже призраку. Впрочем, призраку даже понятнее, чем любому прилежному ученику, со стороны рассматривающему. Пусть и не до рассуждений о ценности этой ниточки, удерживающей в бытии «собой». Не до рассуждений – но сейчас она чуть крепче. Спасибо.
Да, она хочет уличное пианино. Если бы его не было, его стоило бы придумать, ради всяких случайных «вздрогнул-прислушался». Только пальцы должны быть невидимыми, бегают ли они вслед за классическим вальсом или мертвецкой плясовой. Но я и послушать не откажусь.
Босые ноги перестают отрываться от земли. Она пойдёт по-человечески, пусть это будет правильная прогулка… следующие пять минут.
- Пойдём.

+1

20

Ингрид даже галантно предложил даме руку, раз дама хочет идти. В этом была своя прелесть, такая тонкая и туманная, какая не снилась стихам Гете, сказкам Андерсена и готическим романам викторианской эпохи. Удел доверия, удел приятия. И второго больше. Она холодна, но не так, как может быть холодна живая женщина, Габи тут живее всех живых.
Пианино стояло в одном из парков, старое, еще не до конца раздолбанное, недалеко от шкафа с книгами для обмена. Видимо, кому-то инструмент был уже не нужен, желающих на него не нашлось, вот и отправился он в парк. Правда, смотритель обещал на зиму закатить в подсобное помещение, а в дожди закутывал инструмент в брезент. Норвежец все думал кинуть клич среди уличных музыкантов, скинуться на артефактик пианино, что бы его погода не добивала, а там уже - сколько протянет.
- А ты умеешь играть? - спросил Рэгн спутницу. Призраки ведь умеют порой двигать предметы, если она умела играть тогда, то должна уметь и сейчас... А если даже не хватит сил, то все равно можно сыграть в четыре руки.

0


Вы здесь » Легенды Старого Кракова » Улицы Кракова » Cherchez une femme. La femme morte.